Какими писателями был знаком васнецов

Васнецов В.М. Из книги Шер Н.С. "Рассказы о русских художниках". Стр. 2

«Алёнушка» — картина Виктора Васнецова, хранящаяся в Государственной Работа была закончена зимой года в Москве, после чего Васнецов . Wikipedia® — зарегистрированный товарный знак некоммерческой. Их младший брат Аркадий Михайлович Васнецов служил «заступающим место В драматический момент жизни Аркадия Михайловича, когда он был арестован и .. Ты, конечно, знаком с ними и я даже послал тебе поклон. в характере тех буфетов и шкафов, какими ты стяжал себе известность на. Я прозрел, увидел в создании Васнецова то, что так долго было скрыто от меня. Какими? Задача Васнецову предстояла трудная. в черных ее волосах, горит уголек в знак того, что неисчерпаемы недра Донецкого края. Одна из ее больших книг так и называется: «Рассказы о русских писателях».

Виктор идет провожать гостей до околицы. Бледнеет месяц на ущербе, вот-вот исчезнет совсем… Мерцают звезды — небесными очами называют их вятские крестьяне. Кажется, дремлют деревни, но вот над избами как легкие струйки возникли еле заметные на светлеющем небе дымки. Прокукарекали и затихли петухи — деревенские часы… Виктору не спится. Впечатлительный юноша еще долго переживает праздничное цветенье святочного вечера.

Перед ним проносятся яркие девичьи наряды, сияющие лица людей, позабывших на краткий миг про все свои заботы. На другой день молодой художник уже делал с односельчан наброски. Все дивились сходству и говорили: Он уезжал в Вятку, унося с собой задушевные напевы и пестрое мелькание праздничных хороводов. И последнее, что он запомнил, был прощальный взгляд матери, ее невольные слезы и смущенная улыбка.

Каково же ему было вскоре после возвращения получить известие о ее внезапной смерти. Глубоко и нежно любивший мать, Виктор ничем не выдал своего большого горя. В их семье все были приучены сдерживать свои чувства.

Но трагедия этой утраты оставила неизгладимо болезненный след в его душе. Он пытался написать портрет матери по памяти. Перед ним возникал знакомый образ.

Высокая худая женщина смотрит строго и печально. Ей много довелось увидеть и пережить. На ее плечи легла тяжелая ноша — девять детей нужно было прокормить, одеть и обуть на скудный заработок мужа. Отказывая себе во всем, она до конца выполнила свой материнский долг — и не только ее детям, но и всем возле нее было тепло и спокойно. Постепенно силы ее иссякли. Какой ценой поставила она на ноги большую семью!.

И хотя образ матери стоял перед молодым художником зримо и почти осязаемо, Васнецов с большим огорчением вынужден был отказаться от портрета — он не получался. С тем большей отчетливостью почувствовал Виктор, как еще несовершенно, не отточено его искусство и как много надо ему еще учиться.

Как-то после каникул Васнецов зашел к Чернышеву. Кроме хозяина, в комнате был стройный высокий человек с ярким живым лицом.

Черные глаза с любопытством устремились на юношу. Ловким движением незнакомец поправил воротничок, легко встал и протянул руку. Это был высланный в Вятку польский художник Эльвиро Андриолли [2]. Андриолли, итальянец по отцу, поляк по матери, учился на медицинском факультете Московского университета, затем в Петербургской академии художеств и заканчивал свое блестящее образование в мастерских крупнейших живописцев Рима, Лондона и Парижа.

Удивляло, когда он все это успел: Польский художник рисовал быстро, легко и изящно. Юноша Васнецов приходил в восторг: Лишь значительно позднее он критически пересмотрел его рисунки и вслед за Репиным пришел к выводу, что за внешним блеском исполнения подчас скрывается недостаточная глубина мысли. Андриолли привлекал всех своей удивительной жизнерадостностью и энергией.

Он ни на минуту не оставался без дела: Сам смастерил парусную лодку. Отправляясь на ней в плавание по реке Вятке, он иногда приглашал с собою и Васнецова.

Ветер надувал паруса, в лицо летели брызги, понемногу расплывались очертания города, и Андриолли начинал рассказывать.

Рано поседевший художник горячо говорил о героической борьбе польского народа против самодержавия. И Васнецов чувствовал, что Андриолли, ни на минуту не задумываясь, вновь ринулся бы в битву за свободу.

Виктор обладал приятным для собеседника даром: Сам же был немногословен. Найдя в тихом и задумчивом подростке чуткого слушателя, Андриолли проникался к нему все большей симпатией, пригласил его помогать в росписи собора.

Он с удовольствием рассказывал Васнецову о виденных им воочию дивных творениях Микеланджело и Рафаэля. На всю жизнь запомнил Васнецов слова, сказанные ему Андриолли как-то раз за стаканом вечернего чаю после росписи: Ведь священников, православных и католических, хороших и плохих, и без вас много, а вот людей с такими большими художественными способностями, как у вас. Бросьте семинарию, поезжайте в Питер и поступайте в Академию художеств. Это ваше настоящее.

От Андриолли Васнецов подробно узнал о Санкт-Петербургской академии художеств. О поступлении в академию сначала страшно было и подумать.

Алёнушка (картина)

Андриолли же смеялся над его сомнениями. Он умел разбираться в дарованиях. Увидав рисунки застенчивого художника, который не сразу даже решился их показать, он пророчил ему большое будущее.

Он уверял, что если Васнецов пойдет сдавать экзамен в академию, то наверняка выдержит. Виктор твердо решил испытать судьбу. Предстоял тяжелый разговор с отцом. Виктор знал, что заветным желанием Михаила Васильевича было видеть его священником. Как сообщить о своем решении теперь, когда у отца на руках осталось пятеро сыновей?

Ведь по окончании семинарии за посвященным в сан Виктором Васнецовым закреплялось место в одном из приходов Вятской губернии, и он не только смог бы содержать себя, но и помогать семье. Теперь же он собирался плыть по житейскому морю навстречу неизвестности.

Но когда Виктор приехал в Рябово и начал разговор о своих намерениях, сильно состарившийся после смерти жены Михаил Васильевич ничего не возразил. Он серьезно и внимательно посмотрел на сына и сказал: Необходимы были деньги на дорогу, на первые дни до приискания работы в Петербурге. У отца их, конечно, не имелось, да Виктор и не спрашивал, деньги же за роспись, полученные от Андриолли, подходили к концу. Когда Васнецов обратился к Андриолли за советом, тот думал недолго Мы разыграем их в лотерею, а доход пойдет.

Я познакомлю вас с епископом Адамом Красинским, он же привлечет к участию в лотерее самого губернатора Кампанейщикова. Когда Андриолли привел к нему Васнецова, он запросто, приветливо побеседовал с молодым художником и пообещал помочь. Епископ, оказывается, перевел это изумительное произведение древнерусской литературы на польский язык и теперь вдохновенно прочитал очарованному слушателю отрывки. Васнецов показал Красинскому принесенную с собой картину. Босая крестьянская девушка стоит среди ржаного поля, красный платок, завязанный у подбородка, синий подоткнутый сарафан, белая рубашка с кружевом, серый передник; на шее — бусы.

Слегка вытянутыми вперед руками закручивает она соломенный жгут для вязки снопов. Слева от нее виднеется край поля, лежат снопы, стоит жбан с водой. Вдали, в голубоватой дымке — родная деревня. Взыскательный ценитель искусства был тронут искренностью, с которой молодой живописец изобразил безвестную вятскую крестьянку. У Васнецова было отложено десять рублей, заработанных чертежами в мастерской Чернышева.

За несколько дней до лотереи Васнецов твердо заявил недоумевающему духовному начальству о решении поступить в Санкт-Петербургскую академию художеств и об отказе от посвящения в сан.

В петербургских туманах Стояла сухая осень года. На вятской пристани Васнецов сел на маленький пестро размалеванный пароходик. Раздался протяжный хриплый гудок, и мимо художника медленно поплыл город с его домами, соборами и прихотливо спускающимися к воде садами. Грусть на минуту овладела юношей. Он уже успел привыкнуть к городу. Когда-то теперь вернется сюда?. А потом пошли поля с убранной рожью и луга с некошеной травой; никому еще не принадлежали эти луга, и тучная красавица земля еще ждала своего владыку — человека, а пока дарила путников буйной прелестью ароматных цветов.

Потянулась знакомая гряда увалов. Все новые и новые разнообразные тона и оттенки находил Васнецов в красках осени. И лишь жалел о том, что его кисть бессильна перед могучим великолепием природы. На шумных пристанях, где толпились крестьяне со своим жалким скарбом и сгибались под тяжестью ноши грузчики, он быстро и незаметно для окружающих делал наброски карандашом. Спускался в затхлый трюм, пробирался среди мешков и кудахтающих кур потолковать с едущими.

Видя в нем своего человека, они не таились — рассказывали ему про свои горести и заботы, потому что на перепутье люди бы стрей сближаются друг с другом, охотней раскрывают душу. Возвращаясь в прокуренную каюту третьего класса, он делал новые зарисовки. Вскоре на большом пароходе поплыли по широкой и величавой Волге; ее берегами уныло тащились бурлаки, надрывая душу тоскливыми песнями. В Нижнем Новгороде девятнадцатилетний Васнецов впервые сел на поезд и со смешанным чувством радостного удивления от быстроты и непривычки к такой езде стал внимательно глядеть на мелькающую за окном панораму.

Наконец замаячили одетые туманной дымкой каменные громады Петербурга, Исаакиевский собор, так знакомый по литографиям. Сильнее забилось сердце… То была пора, когда в Петербург, в столицу огромной Российской империи, с разных сторон, пешком и на телегах, редко на поездах спешили горячие и талантливые молодые люди, необеспеченные, но страстно желавшие послужить родине делом.

Большинство их потом бедствовало в Петербурге, перебивалось с хлеба на воду, получало чахотку в петербургских туманах, зловеще выползавших из болот.

Но это они вносили свежую, как морской ветер, и очищающую струю в литературу и искусство. И все старое, обветшалое, косное вступало с ними в ожесточенную схватку.

Столица империи, дерзновенно построенная Петром Великим на топях, откуда уже доносится холодное дыхание Балтийского моря… Обширный, свободно и величаво раскинувшийся город великолепных архитектурных творений… Здесь над гранитными проспектами, улицами и плацами господствует купол Исаакиевского собора.

Здесь даже в те часы, когда север, словно пуховым платком, бережно окутывает столицу белыми ночами, даже в эти часы незримо ощущается светлый блеск адмиралтейского шпиля, прославленного поэтом.

Когда к вечеру сгущаются задумчивые сумерки, не кажется ли, что вот-вот мелькнет невысокая быстрая фигура человека с вьющимися бакенбардами, в плаще и цилиндре, с порывисто сжатой смуглыми пальцами тростью?. А кто это внимательно посмотрел на вас сейчас? Не тот ли сутуловатый, одетый во все серое господин?

  • Book: В. Васнецов
  • Презентация на тему "В. М. Васнецов. Жизнь и творчество.".
  • Критика картины Васнецова Три богатыря

Он как бы пронзил вас насквозь своим острым взглядом. Знакомый профиль… Длинный прямой нос, длинные, расчесанные посредине волосы… Быть может, это Александр Сергеевич Пушкин быстро, неуловимо прошел сейчас по Невскому проспекту?.

Или Николай Васильевич Гоголь пронизывающе оглядел вас?. Но Петербург шестидесятых годов в сознании передовых людей России был, кроме того, городом Белинского и Герцена, Чернышевского и Добролюбова, Некрасова и Салтыкова-Щедрина. Не было в России тех лет, пожалуй, ни одного такого медвежьего угла, где бы не знали этих прославленных русских писателей.

Формула Чернышевского звучала так: Сближение искусства и жизни, расширение круга вопросов, поднимаемых художниками слова и кисти, служение искусства насущным потребностям народа — вот цели, которые ставит Чернышевский. Вслед за своим великим соратником идеи неразрывной связи искусства и жизни развивал и Н.

Александр Таиров о жизни и творчестве Михаила Врубеля

В кофейнях и библиотеках, на квартирах у частных лиц и в книжных лавках — всюду, где появлялся свежий журнал в знакомой голубоватой обложке, собиралась публика. Интересовались, что нового помещено, нет ли повестей и рассказов Тургенева или Льва Толстого, статей Чернышевского или Салтыкова-Щедрина. Журнал в течение нескольких дней проходил через множество рук. Это и понятно — ведь он отвечал на самые волнующие общество вопросы.

Автор предвидел появление русских Инсаровых. Роман вскоре был запрещен отдельное его издание вышло лишь в годуоднако расходился по России в сотнях и тысячах рукописных списков. Он писал об этом необычайном времени: Волна этого нового, небывалого и немыслимого для прежней России движения общественной мысли захватила и академию художеств. Это старейшее художественное учреждение России имело славное прошлое, и в сознании каждого культурного русского человека неразрывно связывалось с громкими именами скульпторов Шубина, Козловского, Мартоса, живописцев Лосенко, Брюллова, зодчих Воронихина, Захарова и многих других выдающихся мастеров, бывших в XVIII и в начале XIX века воспитанниками или даже профессорами академии.

Блестящее знание основ классического искусства, анатомии человека, рисунка — все это отличало их величавые, торжественные произведения, героями которых обычно выступали персонажи античной мифологии или священной истории.

Однако эти скульптуры и картины, эти изображения атлетической фигуры Геркулеса, холодно красивых и безупречно сложенных Венер, первосвященников в ниспадающих складками тогах — все это никак не вдохновляло воспитанников академии в шестидесятые годы.

Эти, по выражению И. Противоречия между академической схоластикой и бурлящей действительностью, сочно запечатленной в самых различных своих проявлениях в этюдах воспитанников, становились все ощутимее.

В академии назревал конфликт. Среди воспитанников академии выделялся талантливый, даже виртуозный портретист Иван Николаевич Крамской. Он обладал недюжинными организаторскими способностями, умел сплачивать людей; вокруг него постепенно образовывался все более растущий кружок художников, любознательной горячей молодежи, желавшей постигать истины своим критическим умом, а не принимать на веру обветшалые догмы.

В тесной квартире Крамского они обсуждали по вечерам новинки искусства и литературы. Миловидная жена Крамского, с добрыми лучистыми глазами, подавала чай. Непринужденная, хотя и скромная обстановка привлекала многих безыскусным уютом.

С начала года в квартире Крамских все громче звучали негодующие речи против академии. А наши немцы из академии, типа Неффа и Венига-отца, все толкуют нам антиков. Пора кончать с. Готовила жена Крамского, сестры и жены других артельщиков. В первые дни по приезде в Петербург Васнецов не знал, куда ему идти: Не терпелось осмотреть город.

Вспоминая свое детское восхищение Вяткой, Васнецов невольно улыбался: Величественный ансамбль города предстал перед ним воочию. И он увидел в восхищении: Громады стройные теснятся Толпой со всех концов земли К богатым пристаням стремятся… О необходимости заработать деньги он вспоминал лишь поздно вечером, когда усталый, изнемогающий от впечатлений приходил в свой убогий номер. Но нигде не покидала его мысль о поступлении в академию.

Вскоре Васнецов подал заявление. Через несколько дней последовал вызов на экзамен. Виктор застенчиво держался поодаль от других поступающих. Когда очередь дошла до него, он показал прежние рисунки и выполнил новые — по заданной теме. Он был как в тумане и не уловил сочувственный взгляд экзаменаторов, не понял, что испытание выдержал. Уж очень смущала его непривычная обстановка, эти величавые колонны, классические рисунки, репродукции с чуждых ему по манере картин академиков Лосенко, Шебуева, Егорова.

Эти холодные, слишком строгие по рисунку произведения словно и развешаны были тут, чтобы отпугивать таких, как он, новичков-провинциалов.

После экзаменов объявили, что о результатах можно узнать через три дня. Васнецов уходил со смутным, неопределенным чувством. На него напала вдруг неуверенность. Вот так и случилось, что среди пришедших справляться о результатах экзаменов Виктора Васнецова не оказалось.

Он не оставил своего адреса, и ему не смогли сообщить, что он принят в академию. Теперь нужно было думать о строжайшей экономии и срочно подыскивать работу. Васнецов стал закусывать в грязных, закопченных трактирах, в шумной разнородной толпе бедно одетых людей. Здесь хлебали щи и крестьяне в лаптях, сбитых о колдобины тысячеверстных путей, и промасленные фабричные, и дворовые люди, служившие тут же у петербургских господ, и продрогшие извозчики, и странники, и попы-расстриги, и женщины-богомолки, и нищие, и убогие.

Здесь, в столице, встречались типы со всей России и Украины. Люди шли сюда на заработки, чтобы как-нибудь прокормить себя и оставшуюся где-то далеко семью. Наскоро поев, Васнецов шел на поиски работы. К сожалению, полезными быть не можем. Только вечером, при свете свечи, заменявшей ради экономии лампу, Васнецов переживал минуты радостного творческого возбуждения. Одно за другим набрасывал он виденное за день, пеструю людскую массу и отдельные, чем-то поразившие днем типы.

Так забывался он на краткие часы, а ложась на жесткую постель, с неприязнью думал о завтрашних хождениях. Утром, когда скудный рассвет просачивался, наконец, в комнату, еще бедней и пошлей казались ему дешевенькие обои номера, хромоногий неуклюжий комод, запыленный фикус. Однако Васнецов не сдавался. Так прошли два-три месяца. Как-то сразу наступила сырая, пронизывающая до костей петербургская зима.

Не было ни теплой одежды, ни денег. Васнецов вдруг с ужасом почувствовал, что ослаб и тяжелая физическая работа ему не под силу. Случайно повстречал он как-то брата своего вятского учителя — В. Оказалось, что тот служил в картографическом заведении генерала Ильина.

Узнав о бедственном положении Васнецова, Красовский пообещал помочь. Уже два дня Васнецов почти ничего не ел. В эти самые тяжелые дни своей жизни молодой художник, не выходивший на улицу, чтоб не тратить сил, и не желавший из гордости просить взаймы, многое передумал. Впервые почувствовал он на себе страшную российскую действительность.

За подслеповатым окном расстилалась безлюдная каменная площадь. Откуда-то появились две жалкие человеческие фигуры. В сгущающихся сумерках, в саване тумана, трудно было разобрать их лица.

Виднелись только развевающиеся по ветру лохмотья одежды. Долго думал художник, кто бы это мог быть и что заставило их идти по Петербургу в такую погоду. Такое ему не раз приходилось наблюдать. На душе стало холодно, как будто и сам он вышел на снежную улицу. И все-таки, преодолевая острую жалость, он, как это случалось и раньше, набросал виденное.

Все чаще встречал он гоголевского чиновника Башмачкина в этом странно чуждом, холодно-прекрасном городе, где может сгинуть любой одинокий человек.

Уже стал по себе петь панихиду? Ну нет, еще рано! От гневного недовольства собой у него взмокла даже льняная прядь коротко подстриженных волос, по жестким скулам забегали желваки. Длинными худыми ногами в порыжелых сапогах он широко перешагнул стоявший рядом деревянный дорожный сундук и ковшом зачерпнул из ведра подернутую тонким ледком воду. В это время вошел Красовский. Он заставил Васнецова отобрать лучшие работы.

На бледных, впалых щеках художника появился румянец смущения. Он неуверенно вынул несколько рисунков, но тут же, подумав, смешал их с остальными. Красовский вздохнул, мягко и решительно отобрал у него папку, быстрым движением тонких пальцев перебрал рисунки и, взяв около десяти, отложил их в сторону.

Э, да что с вами? От голода и от волненья Васнецов вдруг почувствовал слабость, которую перебарывал уже целый день. Только тут Красовский заметил сырые стены, ведро с полузамерзшей водой, приоткрытый пустой буфет — и покачал головой.

Бунин, Иван Алексеевич

Сейчас быстро к Ильину, а затем зайдем в ресторацию. Не любитель я рестораций. У меня, по совести говоря, и денег. Генерал Алексей Афиногенович Ильин, грузный, широкий, с большой окладистой бородой, с добродушным лицом монгольского склада, принял их радушно. Взглянув на рисунки, он сказал: Если хотите, переезжайте ко мне на квартиру.

Детям моим нужен хороший учитель рисования. Вы, без сомнения, подходите. Завтра с утра и приходите. О плате мы, конечно, договоримся… Кстати, смогли бы вы сделать уменьшенные перерисовки на деревянную табличку вот с этого? Художник внимательно рассмотрел рисунки, сказал, что может выполнить заказ через два дня.

Генерал протянул толстую ладонь и погрузился в бумаги. Красовский повел отнекивавшегося Васнецова в ресторацию. Серебристые бокалы звонко чокнулись, вино было выпито за васнецовские успехи. На другой день Виктор Михайлович переехал на квартиру Ильина. Занятого с утра до ночи хозяина почти не бывало дома. Генеральская жена, добрая пожилая женщина, отвела художнику небольшую комнату возле детской.

В этой теплой светлой комнате работать было удобно и приятно. Еще два дня назад, когда он шел с Красовским к Ильину, он заранее настраивал себя на то, что если и получит работу, то, вероятнее всего, она будет неинтересной. Да и что может быть увлекательного в заведении, изготовлявшем географические карты?

Наброски, которые дал ему Ильин, изображали оружие и доспехи XVII века, хранившиеся в царскосельском арсенале, осматривать который разрешалось лишь высокопоставленным особам. На первом листе были нарисованы булава мамелюка, боевой топор, персидский кинжал; на втором — оружие итальянское, французское, немецкое: Тщательно перерисовывая все это на доски, Васнецов по-настоящему увлекся, особенно когда дошло дело до орнамента. Здесь слабый намек на рисунке Рокштуля превращался в изящную, тонкую и отчетливую отделку.

Генерал одобрительно отозвался о рисунках. Он дружелюбно похлопал Васнецова по крепкому сухощавому плечу и попросил вызвать работавших у него иностранных литографов Конрада, Лукойла, Берендгофа.

Когда те явились, генерал сказал: Это превосходит вашу работу. Дела понемногу устраивались, и Петербург снова уже не казался юноше таким мрачным. Он начал зорче и спокойнее присматриваться к городу, к его людям. Уже из безликой массы стали вырисовываться перед ним характеры; и он, присмотревшись к ним, увидел, что, в сущности, люди везде одинаковы, просто в Петербурге их великое множество, потому что со всей России они идут сюда искать своего счастья.

Больше здесь и бедных, больных, несчастных, как больше и богачей, хитрецов, лицемеров. Он стал много рисовать, пока в основном отдельные типы и фигуры. Перед его маленькими учениками, детьми Ильина, на листе бумаги появился толстый, откормленный монах со скуфейкой на голове и блюдом в руках.

Такие монахи встречались в столице, да и в Вятке на каждом шагу. В другой раз Васнецов нарисовал уличного тряпичника — мальчика-подростка, который с мешком за плечами и с крючком обходит по утрам дворы. Вот он подходит к помойке у кирпичной стены. Его мешок, набитый грязной рванью и перекинутый через плечо, расселся, из него торчат хлопья черной шерсти. С каждым днем все больше и больше подобных рисунков стало появляться у Васнецова: То, сидя в театре, он наблюдал, как без стеснения заливалась смехом купеческая семейка.

То у кладбищенской стены замечал мрачную фигуру факельщика в неуклюжей шинели с пелериной. То в прихожей полицейского пристава снова натыкался на толстопузого, седобородого и явно плутоватого купчину, с головой сахара и бутылкой; то на окраине города, там, где подслеповатые домишки будто вросли в землю, на завалинке, у одной избы увидал дряхлого деда.

Среди множества его рисунков первого периода петербургской жизни немало фигур изможденных от голода и подвальной сырости детей. Особенно же много несчастных стариков: В десятках васнецовских рисунков живет, мечется, шумит разнообразно-пестрый петербургский мир — такой же яркий и одухотворенный, как в петербургских типах Некрасова, как в картинах художника Федотова. К Ильину часто приходили издатели журналов. Генерал показал кое-кому васнецовские рисунки; они понравились своей правдивостью и меткой наблюдательностью.

В петербургских журналах появились первые работы Васнецова. Выдающийся художественный критик Владимир Васильевич Стасов впоследствии напишет о художнике: Стасов о нем писал: Посредине — всеобщее христосованне, целованье и обниманье.

Целуются официально купцы, бары, мужики, уморительные франты и франтихи, начальники и подчиненные, пьяница и городовой, которому тот умильно поднес яичко, чтобы только не тащили его в участок.

Вверху — Дед Мороз, рядом — миллион сыплющихся дождем карточек; повара тащат поросят, посыльные — корзины с вином; а внизу обрадованный черт готовит вместе с какой-то бабой, похожей на ведьму, банки касторового масла; немного же подальше — разное раскисшее старичье лежит уже больное, в колпаках, на постелях. В этом рисунке, подчеркивал Стасов, заметна первая попытка художника соединить реальность с фантастичностью. С тех пор главным источником заработка Васнецова стали рисунки для гравюры.

Темы вначале давали издатели и редакторы тех журналов, которые печатались в заведении Ильина. Но вскоре Васнецов стал предлагать сюжеты на свои темы. Выполнялись они мастерски, их охотно принимали.

Одно время художник увлекся изготовлением деревянных клише. Вначале он, конечно, внимательно присматривался, как выделывают их граверы, а потом научился и.

Алёнушка (картина) — Википедия

Руки у него были ловкие и, как у большинства вятичей, поистине золотые. Прежде всего он понял, что для быстрого печатания гравюр, то есть для получения типографских оттисков с клише, необходимо, чтобы эти клише были такие же выпуклые, как буквы типографского набора.

Нужно также, чтобы все выпуклости находились в одной плоскости. И вот Васнецов наблюдал, как гравер резцом углублял поверхность дерева между штрихами рисунка. При этом мастер старался сохранить все особенности карандашного или чернильного штриха. Гравер из него получился хоть. У Ильина Васнецов познакомился и с литографским делом, с многоцветной печатью, которой славилось заведение. С наибольшим удовольствием берет он заказы на иллюстрирование сказок.

Снова и снова перечитывая ее, Васнецов вспоминает синий полумрак рябовской комнатки, мерный речитатив старушки.

Васнецов добыл книжку с иллюстрациями художника и принялся внимательно их изучать. И невольно поддался их влиянию. На этом совпадения кончаются. Потому Стасов и подчеркивает: В другой раз Васнецов взялся иллюстрировать сказку в стихах П. Но рисунки художнику удались.

Как иной раз смотрит любовно или сентиментально козел Мемека; как блаженно грызет ветчину кошка; как торжественен и горделив Мемека перед воеводой, подносящим ему, со своими хлопцами, груду кочней капусты; как он глубоко страдает, потерявши бороду; как хороша славянская дружина, покорно выпрашивающая у ежа одну его иглу, самое страшное оружие на войне.

Все это картинно, живописно нарисовано, с большим комизмом и мастерством. У нас эта книга не была никогда не только оценена, но даже замечена. Трудоспособность Васнецова поражала всех, знавших его в то время. Кроме великого множества рисунков для самых различных изданий, он создает еще и циклы иллюстраций. Одна за другой выходят азбуки: Большинство издателей вовсе не стремились к тому, чтобы их книжки несли свет просвещения в массы. Они преследовали прежде всего свою выгоду.

Часто ли такое случается на свете? Колоссальным трудом Васнецов подорвал здоровье. К тому же давали себя знать непривычные петербургские туманы, сырость. И вдруг на него обрушилось непоправимое, тяжелое горе. Только сознание, что он должен поддержать младших братьев, удержало Виктора от отчаянья. Хорошо еще, что в Рябове жили тетки, под присмотром которых оставались дети.

Грустные размышления об отце, об осиротевшем доме Васнецов заглушал почти непрерывной работой. Это было своего рода среднее учебное художественное заведение.

Здесь за умеренную плату могли заниматься живописью и рисунком все желающие. Никаких прав школа не давала. Я не слыхал ни одного слова, им произнесенного. Он только величественно, упорно ступая, проходил иногда из своей директорской комнаты куда-то через все классы, не останавливаясь.

Так писал о Дьяконове Илья Ефимович Репин. Его описание точно соответствует портрету Дьяконова, выполненному Крамским. Скоро Васнецов увидел и самого Ивана Николаевича Крамского, преподававшего в школе. Внешность Крамского, на первый взгляд совершенно невзрачная, удивляла Васнецова тем больше, чем внимательнее он присматривался к.

Критика картины Васнецова Три богатыря (Сергей Федоров-Мистик) / Проза.ру

Худощавый человек невысокого роста, с жидкой бородкой, одетый в обыкновенный черный сюртук, он привлекал какой-то особой одухотворенностью, светившейся в его глубоко сидящих глазах. Бывают, знаете ли, эдакие глаза — большие, белесые, навыкате, но словно бы мертвые, а здесь — сколько жизни. В Крамском он сразу же увидел человека большой искренности и влекущего таланта. Подолгу останавливался учитель возле скромного, застенчивого юноши. Его привлекала содержательность рисунков и живописных этюдов Васнецова — свидетельство наблюдательности и жизненного опыта.

Крамской давал советы по технике мастерства, но всегда подчеркивал главное в искусстве — мысль. Мысль, идея картины должны быть, по его мнению, неразрывно связаны с ее формой. Эти слова западали в душу Васнецова. Он знал, что сам отстает еще в технике, и потому его намерение поступить в академию становилось все более упорным.

Поправляя рисунок Васнецова, Крамской как-то сказал: Вам пора живописью заниматься. Многие ваши рисунки — это, в сущности, эскизы для картин. И картин прямо-таки замечательных. Васнецов и сам уже подумывал о картинах — ведь пытался же он их писать еще в Вятке: Но он не сказал Крамскому, что его беспокоит. Где он возьмет денет, пока создаст картину, да и купит ли ее кто?

Однажды Крамской сказал Васнецову: Нет, положительно вам надо писать маслом. Вот, например, чем это не сюжет? А нужно дать открытую площадь, так чтобы ветер свистал, чтоб безлюдное пространство усиливало настроение… Ну, что скажете? Уж очень вы скромный. А вы смелее будьте, дерзайте. Глаз у вас есть — завидный. Но еще до сентября в его жизни произошли какие-то внутренние, хоть не совсем осознанные им перемены.

Разговоры и споры сразу затихали, когда невысокий кудрявый Репин объявлял, что сейчас будет читать былины Иван Тимофеевич Савенков. Савенков и сам был студентом; талантливый чтец, он пользовался огромным уважением товарищей. Но, верно, никто с такой жадностью не слушал его, как Васнецов.

Виктор Михайлович очень скучал в Петербурге. Парадная архитектура города удивляла его, но не грела. Глаз его устало скользил по холодному мрамору петербургских сфинксов, а вот пятикупольем старинной церкви или резным узорочьем изб он мог бы любоваться часами. Их чисто русский мотив полевых цветов шел из глубокой народной старины, передавался из поколения в поколение. И только на чтениях Савенкова ярко, как лазоревые цветы, оживала поэзия древнерусского мира.

Савенков читал былины мастерски — так, как слышал их от северных сказителей, медлительным, таким близким Васнецову окающим речитативом. Он видел перед собой бедную, убогую Русь, слышал вороний грай над ее бесконечными лесами, и убогими, в две-три курных избы, деревушками.

На тощих лошаденках от зари до зари пашут крестьяне, землю и только к вечеру, когда от ветра уже шумит дикий бор, возвращаются в свои жалкие избы… Но вот на русские села налетают недобрые люди: Бредет крестьянин в соседнее село, горькую думу думает, и зреет она у него песней про стародавнее время, когда жил князь Владимир Красное Солнышко, а на заставе богатырской у стольного Киева-града стояли три друга-брательника: Так рождалась былина… И вот уже нет нищей курной Руси, а есть только могучий русский богатырь, что в задумчивости едет по седому от ковыля полю.

Клубятся над ним грозные тучи, вот уже и гром недобро погромыхивает, словно обещая недалекую битву с неведомым врагом. Иногда выступал молодой ученый Мстислав Прахов. Это был человек, о котором часто в течение всей последующей жизни вспоминал Васнецов. Необыкновенно добрый, отзывчивый, он обладал даром искусного чтеца и рассказчика. О Мстиславе Прахове, рано умершем, Антокольский потом говорил: Мстислав Прахов посещал нас часто и снабжал нас книгами, преимущественно поэтическими.

Читал много и русского, в особенности из Пушкина и Лермонтова. Так мы проводили наши вечера. Я чувствовал, что мои познания все более и более обогащаются: Там своим живым словом, своей искренней добротою он заставил всех уважать и любить. Видимо, благодаря Прахову Васнецов узнал о выходе в свет исторических стихотворений и баллад Алексея Константиновича Толстого. Торжественный, мерный лад его стихов, вольный геройский дух витязей, нежные краски женских образов — все это должно было понравиться будущему певцу древней Руси: В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба Грянула; с треском кругом от нее разлетелись осколки, Он же вздрогнул, и к народу могучие медные звуки Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая.

В древности искусство чаще всего могло проявлять себя в церковном зодчестве, в украшении храмов. Васнецов представлял себе эти белокаменные творения безвестных русских мастеров, эти легкие и стройные храмы, казавшиеся высокими от удивительно найденных зодчими пропорций. Художники расписывают стены — деревенские юноши и седобородые старцы.

Они худо одеты, их рваные полушубки опоясаны лыком, на ногах лапти и онучи. Но под кистью их сказочно возникают человеческие лики, окруженные золотым сиянием.

Эти лики — лица знакомых им мужчин, женщин, детей. Нежная девичья любовь струится из этих глаз, в других — вечное материнское чувство, в третьих — скорбь и гнев. Пройдут века, но не поблекнут они, все так же солнечно будут светиться эти заморские краски — киноварь, сурик, индиго… Как-то вечером шли Васнецов с Репиным по Невскому.

Стоял тот сумеречный час, когда туманы наплывают с моря и медленно заволакивают город. В завитых париках и заморских шляпах приехали иностранцы посмотреть, как строится Санкт-Петербург. Вот как будто бы прошел тяжкой поступью сам гигант император.

Васнецов ответил не. Он был обескуражен, он с трудом припоминал картины Шварца. Он только хотел спросить своего товарища, что же понравилось тому у Шварца, как Васнецов заговорил сам: Мне очень хотелось увидеть этих людей, кто строил город.

Как они, обливаясь потом и харкая от натуги кровью, все колотят и колотят, а сваи все глубже и глубже уходят в ил. Это русские люди, могучие духом и силой, непобедимые. Они возведут громаду Петербурга, каких бы жертв это ни стоило.

Вот бы и мне показать русского человека во весь его могучий рост. Да не знаю, совладаю ли… Репин с удивлением глянул на Васнецова: Позже состоялось его знакомство с Чеховымкоторый удивил Бунина приветливостью и простотой: Первый разговор с Валерием Брюсовым запомнился революционными сентенциями об искусстве, громко провозглашаемыми поэтом- символистом: Бунин сидит справаЕ.

Писатель Борис Зайцеввспоминая о бунинских выступлениях в кружке, писал об обаянии Ивана Алексеевича и той лёгкости, с которой тот перемещался по свету [46]. Бунин знал, что имеет репутацию человека общительного, жадно тянущегося к новым впечатлениям, органично вписывающегося в своё богемно-артистичное время. Сам же он считал, что за его стремлением постоянно находиться среди людей стояло внутреннее одиночество: Это начало моей новой жизни было самой темной душевной порой, внутренно самым мертвым временем всей моей молодости, хотя внешне я жил тогда очень разнообразно, общительно, на людях, чтобы не оставаться наедине с самим собой [48].

В сентябре того же года состоялась свадьба, после которой молодожёны отправились в путешествие на пароходе [50]. После двух лет совместной жизни супруги расстались; их единственный сын Николай скончался от скарлатины в году [44].

Не имея литературных агентов, способных организовывать рецензии в прессе, он отправлял свои книги друзьям и знакомым, сопровождая рассылку просьбами написать отзывы [54]. Бунина гладок и правилен, но ведь кто же нынче пишет негладкими стихами? Чехов выполнил эту просьбу, предварительно проконсультировавшись с юристом Анатолием Кони: В феврале года стало известно, что комиссия по присуждению премии назначила графа Арсения Голенищева-Кутузова рецензентом произведений Бунина.

В итоге он был удостоен половинной премии рублейвторая часть досталась переводчику Петру Вейнбергу [65]. Пушкинская премия укрепила репутацию Бунина как литератора, однако мало способствовала коммерческому успеху его произведений. В числе мероприятий с его участием был запланирован литературный вечер в квартире писателя Бориса Зайцева.

На вечере, состоявшемся 4 ноября, присутствовала двадцатипятилетняя Вера Муромцевадружившая с хозяйкой дома. После чтения стихов произошло знакомство Ивана Алексеевича с будущей женой [68]. Муромцева Вера Муромцева — была дочерью члена Московской городской управы Николая Муромцева и племянницей председателя Первой Государственной думы Сергея Муромцева [68].

Поскольку Анна Цакни не давала Бунину развода, писатель не мог официально оформить свои отношения с Муромцевой они обвенчались уже после отъезда из России, в году; шафером был Александр Куприн [71] [72]. Началом их совместной жизни стало заграничное путешествие: Деньги на вояж им дал Николай Дмитриевич Телешов [73].

В те благословенные дни, когда на полудне стояло солнце моей жизни, когда, в цвете сил и надежд, рука об руку с той, кому Бог судил быть моей спутницей до гроба, совершал я своё первое дальнее странствие, брачное путешествие, бывшее вместе с тем и паломничеством во святую землю [74]. В течение восьми лет оно занималось выпуском собрания сочинений писателя. Наибольший резонанс вызвал выход 3-го тома, содержавшего новые стихотворения Бунинатираж экземпляров, цена 1 рубль [76] [77].

Накладка, возможно, произошла из-за того, что рецензентом произведений Бунина был назначен Пётр Вейнберг, скончавшийся летом года; книги, взятые им для изучения, оказались потерянными.

Бунин быстро отреагировал на информацию, полученную от Куприной: В феврале года великий князь Константин Константиновичставший новым рецензентом произведений Бунина, подготовил отзыв о его сочинениях. Куприн Эта рецензия не повлияла на результаты голосования, и уже в начале мая Александр Куприн, получивший сведения о предварительных итогах конкурса, сообщил Бунину, что им обоим присуждена половинная Пушкинская премия; в письме шутливо отмечалось: Бунин в ответ заверил товарища, что доволен сложившейся ситуацией: Отношения Куприна и Бунина были дружескими, но в них, тем не менее, всегда присутствовал элемент лёгкого соперничества [72].

По характеру они были разными: В октябре было официально объявлено, что Пушкинская премия за год поделена между Буниным и Куприным; каждый из них получил по рублей [85]. Во время выборов в почётные академики за Ивана Алексеевича было отдано восемь голосов из девяти [87].